marţi, iulie 29, 2014 Ora Locală 15:44

Blog

К 100-летию Первой Мировой войны. Часть 6

 

В начале 1917 года Восточный фронт пролегал от Балтики до Черного моря – к югу от Риги, через Пинск, Луцк до Южной Буковины, по Восточной Румынии и до дельты Дуная. Франко-германский фронт почти не изменился – от бельгийского Ипра через Компьень и Верден к немецкой границе. Окопами была изрыта граница Италии с Австро-Венгрией и Греции с Болгарией. Кавказский фронт тянулся от Трабзона к Эрзинджану, далее к западу и югу от озера Ван до иранской границы.

Особенно статичным был Западный фронт, на котором, как писал Ремарк, «без перемен». Вот как описывал тамошнюю обстановку британский военный историк Джон Киган в книге «Первая Мировая война» (John Keegan, The First World War, 1998// Русское издание – 2004 год): «Чем глубже становилась система окопов, тем меньше была вероятность, что она будет нарушена даже самым упорным наступлением. Главным эффектом двух лет артобстрелов и сражений «окоп на окоп» через нейтральную полосу стало появление опустошенной зоны огромной протяженности, почти 700 км между Северным морем и Швейцарией, но узкой – 2-3 км с каждой стороны нейтральной полосы и еще на столько же – почти полностью разрушенные строения, уничтоженные взрывами».

Но это «спокойствие» было обманчивым – за внешней неподвижностью фронта скрывались громадные экономические затраты, истощившие ресурсы противников, и колоссальные людские потери, обескровившие и деморализовавшие французов и немцев. Однако Центральные державы во главе с Германией были в несравнимо более тяжелых условиях, т.к. их совокупные военные и экономические потенциалы быстро таяли без возможности сопоставимого восполнения, в то время как за Антантой стояли американцы, которые пока еще не вступали в войну, но помогали Лондону и Парижу. Расчет немецкого Генштаба на молниеносный разгром Франции и России привел Второй рейх сначала к экономической, потом к военной, а под конец и к политической катастрофе.

Но это будет позже, а пока рассмотрим события начала 1917 года. В России была крайне сложная обстановка. Разоренная войной страна, и без того не блещущая высоким уровнем жизни; недовольное крестьянство, уставшее от поставок «пушечного мяса» на фронт; большевистская пропаганда, подтачивавшая стройность армейских рядов, – это и другое вело Россию по опасному пути. К началу года страна потеряла 2 млн. человек убитыми и ранеными, еще почти столько же пленными; под ружьем находилось 7,5 млн. человек, еще 2,5 млн. было в резерве. (Уткин А.И. Первая Мировая война. – Москва, «Эксмо», 2002).

Еще в октябре 1916 года адъютант великого князя Михаила Александровича барон Врангель рассказал французскому военному атташе: «Русский фронт обложен от одного конца до другого. Не рассчитывайте больше ни на какое наступление с нашей стороны. К тому же мы бессильны против немцев, мы их никогда не победим» (Источник тот же). В конце января 1917 года в Петрограде состоялась конференция союзников. Россия, остро нуждавшаяся в передышке и обучении армейского пополнения, попросила западных партнеров о помощи, но получила отказ, потому что «требования были чрезмерными». То есть Лондон и Париж оставили русских один на один с их проблемами. Можно, конечно, списать это на истощение западных стран, но ведь в августе 1914 года, когда Россия была элементарно не готова к наступлению (чем воспользовался кайзер), она в ущерб себе начала атаку на немецкие позиции по просьбе Франции.

Уткин в своей книге приводит слова премьера Британии Дэвида Ллойда-Джорджа, который сказал, что конференция в Петрограде «еще раз доказала гибельные последствия российской неспособности и западного эгоизма». Историк отмечает, что недостатки русского самодержавия были хорошо известны западным странам. «Но союзные делегации только теперь впервые вполне уяснили себе, насколько эгоизм и глупость военного руководства Франции и Англии, настаивавшего на сосредоточении всех усилий на западном фронте, и вытекающее отсюда пренебрежение к затруднениям и лишениям восточного союзника способствовали тому хаосу и разрухе, которые вскоре вызвали окончательный крах России. Союзные делегации застали Россию в состоянии полной дезорганизации, хаоса и беспорядка, раздираемой партийной борьбой, пронизанной германской пропагандой и шпионажем, разъедаемой взяточничеством», - цитирует Уткин британского премьер-министра.

Отказ западных союзников на конференции еще больнее ударил по России. Брожение в царских войсках усиливалось с каждым днем, недовольство императором росло не только в армии и народе, но и в политической верхушке, включая великих князей и левые партии в Госдуме. Революционная ситуация была настолько очевидной, что о ней открыто говорили и западные послы. Интересно, что европейцы не горели желанием спасать императорский трон, считая самодержавие препятствием на пути демократического развития. К тому же царя и особенно царицу Александру Федоровну называли немецкими агентами, так что их долгожданный уход вызвал облегчение и в России, и в Антанте.

Когда 2 (15) марта 1917 года оказавшийся в полной изоляции Николай Второй отрекся от престола, Запад отреагировал спокойно, быстро признав Временное правительство, взяв с него обязательство продолжать войну. В Германии новость о падении русской монархии вызвала ликование. Немцы справедливо полагали, что, во-первых, смена власти и внутренняя нестабильность снизят динамизм русской армии на Восточном фронте, а во-вторых, отречение Николая само по себе не снимет антивоенных настроений, которые царили в российском обществе.

Но в Берлине радовались недолго. 2 апреля 1917 года президент США Вудро Вильсон, выступая в Конгрессе, предложил объявить Германии войну. Это было вызвано рядом причин, но наиболее серьезной стала так называемая «депеша Циммерманна» - письмо министра иностранных дел Германии Артура Циммерманна, направленное в январе 1917 года немецкому послу в США Бернсторффу. В письме говорилось о необходимости провести переговоры с Мексикой с целью втянуть ее в войну против Штатов, а в качестве «благодарности» Берлин предлагал Мексике Техас, Нью-Мексико и Аризону – территории, отторгнутые американцами в середине 19-го века. Секретная депеша была перехвачена и расшифрована британцами, которые сообщили об этом Вильсону. Вступление США в войну стало делом времени.

В ответ немцы объявили «неограниченную подводную войну» - благо, они еще с 1915 года предвидели вмешательство американцев и загодя усилили военно-морские силы, в первую очередь построив субмарины. Однако американские войска начали высаживаться в Британии без единой потери, и это окрылило европейских союзников. В июне-июле во Фландрии, близ Ипра, началось новое крупномасштабное наступление войск Антанты на немцев. Тем не менее, союзникам не удалось серьезно продвинуться, а к ноябрю немцы нанесли ряд серьезных контрударов.

Но, как мы понимаем, в 1917 году Западный фронт перестал быть основным генератором событий Первой Мировой. Собственно, и в первые годы Восточный фронт оказывался важнее, но в предпоследний год войны именно Россия стала главным источником беспокойства как для Антанты, так и для Центральных держав. Еще в апреле австрийцы и болгары попробовали переговорить с британцами и французами на предмет прекращения военных действий, но встретили ледяное высокомерие, подкрепленное вступлением США в войну. Лондон и Париж намеревались добить врага, но для этого им недоставало «возрождения» русского фронта.

Как отмечает Уткин, отречение императора не ослабило процесс отдаления России от войны. В стране усиливались антизападные настроения, верхушка отстаивала идею проведения Учредительного собрания – причем в Москве, а не в Петрограде, что символизировало отход от «европейскости», заложенной Петром Первым. Летом в Центральной России начались массовые грабежи, солдаты дезертировали и бесчинствовали, Совет рабочих и солдатских депутатов Кронштадта выразил недоверие Временному правительству. В июле большевики предприняли первую попытку захватить власть, но потерпели поражение. Тем временем, немцы, придя в себя после неприятного американского «сюрприза» в апреле, нанесли удары на Восточном фронте против формально существующей российской армии. В сентябре войска кайзера взяли Ригу и продвинулись в Румынии. Это еще больше пошатнуло позиции Временного правительства в Петрограде. «Крестьяне прекратили платить налоги, рабочие и служащие требовали увеличения заработной платы, государственная казна затрещала по всем швам», - пишет Анатолий Уткин. Жалкие попытки агитаторов от власти поднять боевой патриотический дух разбивались в прах жесткой пропагандой пораженчества, которой активно занимались большевики.

Крах Временного правительства был неминуем, и вечером 25 октября (7 ноября) крейсер «Аврора» дал залп, возвестив начало революции большевиков, которые в 2 часа ночи захватили Зимний дворец, арестовав Временное правительство. 8 ноября Россия проснулась с новой властью. Солдаты, рабочие и крестьяне поверили простым лозунгам о мире, земле и фабриках. Уже 8 ноября революционеры провозгласили разработанный Лениным Декрет о мире, который предлагал всем воюющим странам начать переговоры о «немедленном мире без аннексий и контрибуций». В конце ноября Германия ответила согласием, и Ленин направил странам Антанты и ее союзникам предложение присоединиться к переговорам, предупредив, что при отсутствии ответа Совнарком будет перевести диалог с Германией в одиночку.

Ответа не последовало, и в первых числах декабря 1917 года в Бресте (Брест-Литовске), где располагался штаб германского командования на Восточном фронте, начались переговоры между Советами и делегациями Германии, Австро-Венгрии, Болгарии и Турции. Обсуждение условий мира шло долго – всю зиму – и очень тяжело, несколько раз приостанавливалось, а однажды в феврале вовсе было прервано на несколько дней из-за отсутствия согласия между большевиками и немцами. С 19 по 25 февраля армия кайзера, практически не встречая сопротивления, умудрилась взять Минск, Оршу и дойти до Таллина (Ревеля) и Нарвы. В начале марта немецкая артиллерия даже обстреляла Петроград.

Параллельно Берлин вел переговоры с Украинской Народной Республикой, провозглашенной сразу после Октябрьской революции. Большевики надеялись подчинить Украину себе, но Центральные державы в январе 1918 года обошли Советы, подписав в Бресте свой договор, который гарантировал сохранение Украины как независимого суверенного государства. Однако в конце февраля, одновременно с наступлением на Советы, немцы заняли города и здесь: 21 февраля взят Киев, 1 марта – Могилев, Гомель и Чернигов.

3 марта большевики были вынуждены согласиться на тяжелейшие условия Брест-Литовского мира. Советы потеряли Прибалтику, Украину и Белоруссию. Турки получили Батуми и Карс. Финляндия окончательно выводилась из состава России, притом что независимость она провозгласила еще в декабре 1917 года. Черноморский флот передавался Центральным державам. Большевики признавали Украину и заключали с ней мир. Вдобавок Советы выплачивали 6 млрд. репараций плюс дополнительно ущерб в 500 млн. золотых рублей («мир без аннексий и контрибуций»).

Этот чудовищный документ даже самим Лениным был назван «похабным миром», в России он выразил бурю негодования, породив протестные движения эсеров, меньшевиков и других противников Ленина, став провозвестником Гражданской войны. С другой стороны, страны Антанты были шокированы таким «подарком» Центральным державам, которые не преминули воспользоваться успехом на Восточном фронте и стали срочно перебрасывать на Запад целые дивизии. Западные державы не признали Брестский мир, и уже в марте в Мурманске, Архангельске и Владивостоке появились войска Антанты – первые шаги иностранной интервенции.

Однако Германия и ее союзники недолго радовались подарку Ленина. Во-первых, в мае 1918 года на Западном фронте появились полноценные американские дивизии, которые резко усилили Антанту и стали наносить мощные удары по немцам. Во-вторых, силы немцев и австрийцев в значительной степени были скованы в Украине, где нужно было поддерживать оккупационный режим и заодно бороться с силами сопротивления вроде гетмана Скоропадского. В-третьих, даже большевистские деньги не смогли оздоровить немецкую экономику, которая совсем дышала на ладан.

В июле-августе 1918 года западные союзники перешли в широкое контрнаступление и к октябрю освободили Францию и часть Бельгии от немцев, а к концу месяца итальянцы отбросили австрийцев, очистив от них свою территорию. В сентябре началось наступление на Балканах, и к началу ноября была освобождена Сербия, Черногория и Албания. 29 сентября Болгария сложила оружие, 30 октября было заключено Мудросское перемирие с Турцией, 3 ноября сдалась Австро-Венгрия. В эти же дни в немецком порту Киль началось восстание моряков, которое переросло в революцию. 8 ноября германскую делегацию принял французский маршал Фош. В Компьене, под Парижем, немцам были зачитаны условия перемирия. 9 ноября кайзер Вильгельм был свергнут и бежал в Нидерланды. 11 ноября Первая Мировая война закончилась.

Но не закончилась европейская катастрофа. Впереди были колоссальные территориальные переделы, тяжелые мирные договоры, огромные контрибуции. Впереди была страшная Гражданская война в России и иностранная интервенция. Эхо сараевского убийства продолжало громыхать над Европой. Об этом в завершающей части материала…

Окончание следует.

Часть 1
Часть 2
Часть 3

Часть 4

Часть 5

TaguriEuropa Libera, Ernest Vardanean, Blog


Lupta de clasă ca rasism social. In Memoriam Oana Orlea (1936-2014)

Detaliu de pe coperta volumului „Les années volées: Dans le goulag roumain a seize ans”, Edition Seuil, 1992 (coll. L'histoire immediate).

 

 

S-a stins din viata prozatoarea Oana Orlea ((Maria-Ioana Cantacuzino), fiica legendarului aviator Constantin „Bâzu” Cantacuzino, nepoata prin alianta a lui George Enescu si legatara sa testamentara, autoarea rascolitoarei carti Ia-ți boarfele și mișcă!, un lung interviu realizat de regretata poeta Mariana Marin,

x

aparuta in versiunea franceza cu titlul „Les Anées volées – dans le Goulag roumain à seize ans”. Fiinta de un curaj formidabil, a fost arestata ca eleva, la 16 ani, pentru raspandire de manifeste anticomuniste, a primit o pedeapsa de patru ani de temnita. A fost o marturisitoare din familia spirituala a unor Margarete Buber-Neumann, Alice Voinescu, Monica Lovinescu si Nadejda Mandelstam. Regimul comunist a vazut in oameni ca ea, asa-numitii „fosti”, inamicii care trebuiau eliminati, starpiti cu orice pret. Sadica pedagogie a urii a stat la baza tuturor regimurilor totalitare. Amintirile Oanei Orlea ar trebui să fie bibliografie obligatorie în liceele românești.

Unul dintre cele mai sinistre concepte ale demonologiei comuniste a fost cel de „dusman al poporului”. Mostenire a fanatismului iacobin, era vorba de stigmatizarea oricui putea fi banuit a fi, „obiectiv sau subiectiv”, adversarul dictaturii. Nu conta nimic altceva decit dorinta sistemului de a-si asigura definitiva dominatie asupra subiectilor unui experiment delirant. Axiofobia totalitara, ostilitatea viscerala in raport cu adevaratele ierarhii valorice, era acompaniata de ritualurile excluziunii si de tratarea „fostilor” (si a familiilor acestora) drept inamici ai noii ordini sociale.

Era vorba de ceea ce putem numi rasismul social. Mentionez aici o remarcabila lucrare pe acest subiect: „Former People: The Final Days of the Russian Aristocracy” de Douglas Smith (New York: Farrar Straus and Giroux, 2012). Intr-un moment de abrupta sinceritate, Lenin spunea lucrurilor pe nume, recunostea ca era vorba de o actiune de lichidare a celor definiti drept inamici: „Revolutia este o lupta de clasa intensa, furioasa, disperata”. In oricare din versiunile sale, bolsevismul a fost expresia acestei patimi exterministe. Genocidul social era inscris in codul genetic al toalitarismului comunist. Recomand atat de necesara si documentata carte de amintiri a d-lui Stefan Racovitză, aparuta la aceeasi neobosita Curtea Veche Publishing, un exercitiu deopotriva anamnetic si analitic menit sa lumineze, sine ira et studio, natura si scopurile terorismului social comunist.

Cei care se mai indoiesc inca de criminalitatea dictaturii comuniste ar trebui sa citeasca, alaturi de volumele Oanei Orlea, ale Lenei Constante si ale Adrianei Georgescu, zguduitoarele carti-marturii ale Lacramioarei Stoenescu. Intre acestea, ca un peren memento, Copii-Dusmani ai poporului, aparuta in 2007 la Curtea Veche Publishing, relansata in 2013. Mai mult, cred sincer ca aceasta carte ar fi trebuit trebuit discutata in scoli, ca ilustrare a ceea ce a reprezentat de fapt patologia pedagogica a comunismului. Nu e prea tarziu. Intre timp, Lacramioara Stoenescu si-a urmat drumul de marturisitoare, a publicat in 2012, tot la Curtea Veche Publishing, volumul „Memoria stigmatelor”.

Elevii pot intelege ce a insemnat reforma invatamintului, inlocuirea literaturii clasice romanesti ca obiect de studiu cu productiile triumfaliste ale unor A.Toma, M. Breslasu si M. Beniuc. Vor gasi exemple de dascali cu suflet, dar si cazuri de inchizitori care profitau de sistem din ratiuni de conformism ori orbire.

Fiica unui functionar mediu (pretor de plasa) in ceea ce regimul comunist infiera drept „sistemul burghezo-mosieresc”, autoarea a suferit consecintele viziunii paranoic-manicheiste a noii orinduiri. Dupa arestarea tatalui sau, a fost deportata, impreuna cu mama sa, din Giurgiul natal intr-un sat din Moldova. Li s-a luat totul, fiind azvirlite in calvarul saraciei lucii si al ostracizarii necrutatoare. Pentru colegii de clasa, Lacramioara era evident marcata de originea sociala „nesanatoasa”.

As putea cita multe momente cutremuratoare din aceasta carte, scrisa cu sobrietate si remarcabil talent narativ. Aleg aici momentul in care Lacramioara, in virsta de zece ani, aflata in deportare la Radaseni traieste momentul exmatricularii. Citind acest text m-am gindit la copiii evrei sortiti lichidarii numai pentru faptul ca apartineau unui grup pe care un regim genocidar decisese sa-l excluda din umanitate: „Vocea lui grava a cazut ca un traznet asupra capului meu. Directorul a rostit o fraza din care am retinut numai ‚dusman al poporului’. Celelalte cuvinte parca nu le integeam sau nu voiam sa le inteleg. Ele imi pecetluiau soarta, imi opreau zborul meu de copil iubitor de carte si-mi taiau aripile. Eu eram ‚dusman al poporului’. Auzisem aceasta expresie de multe ori, dar pentru oamenii mari, nu pentru copii. Cum era sa fie un copil dusman al unor oameni mari”? Ce rau ar fi putut face el celor mari? Eu, un copil eram ‚dusman’ al unui popor de oameni mari. Incredibil dar adevarat. M-am abtinut sa nu pling, sa nu ma fac de ris. Directorul cred ca s-a mirat de aceasta si apoi a plecat. A fost cea mai cumplita zi din viata mea. Umilinta aceasta m-a marcat intreaga viata. Eu, un copil bun, premiant in toti anii sa fiu obligata sa parasesc clasa in fata copiilor si a profesoarei? Oare ce au crezut copiii? Au crezut ce li s-a spus. Ca sint ‚dusman al poporului’. Pentru ei asa eram. O fetita deportata care avea un tata detinut, pentru ca facuse politie politica impotriva statului. Eram niste reactionari care voiau sa impiedice „inflorirea scumpei noastre patrii, Republica Populara Romana”. Asta eram”.

Ce se mai poata adauga la aceasta confesiune de o coplesitoare tristete? Ca aceste inscenari odioase erau chiar substanta sistemului ca domnie a sadismului social? Ca nu exista nici un fel de scuza pentru prigonirea membrilor familiilor celor arestati? Ca intreg sistemul se intemeia pe minciuna si delatiune? Ca modelul universal, pionierul Pavlik Morozov, era de fapt un nenorocit care isi tradase familia ca urmare a spalarii pe creier practicata de sistemul educational de tip bolsevic?

Cei care au uitat sau nu au cunoscut mitologia absurda a „Omului Nou” ar face bine sa zaboveasca asupra acestei carti-document. Nu pot decit sa subscriu la opinia lui Eugen Negrici, unul dintre cei mai avizati istorici ai literaturii romanesti sub comunism, care vede in aceasta carte „povestea copilului care isi pierde copilaria”. Nu este vorba de un accident, ci de o catastrofa regizata de indivizi care stiau ce fac. Ministerul Invatamintului si Ministerul de Interne colaborau astfel in prigonirea familiilor celor azvirliti in infernul concentrationar al comunismului dezlantuit. Ceea ce face cartea Lacramioarei Stoenescu cu deosebire instructiva este absenta oricarei pasiuni vindicative. Motto-ul prefetei este chiar indemnul lui Mircea Vulcanescu, intelectualul pierit in Gulagul romanesc: „Sa nu ne razbunati”. Ceea ce nu inseamna nicicum ca acele terifiante timpuri ar trebui uitate. Salvarea memoriei, respingerea amneziei, exigenta recunoasterii faptelor petrecute oricita vreme s-ar fi scurs de la momentul ororii, sint premisele adevaratei purificari, ale unei asezari drepte la „masa tacerii si a concilierii”.

Concluzie

Dictatura proletariatului, asa cum o definise Lenin, insemna exercitarea violentei politice dincolo de si fara urma de consideratie pentru orice principii legale. De la inceput, sistemul comunist a tratat legea strict instrumental. Justitia era una „de clasa”. Tocmai am recitit cartea lui Pavel Câmpeanu, ilegalist si sociolog neo-marxist, „Ceausescu. Anii numaratorii inverse”. Descrie memorabil asasinarea lui Foriș. Nici urma de lege. Ori, daca vreti, este legea junglei. In statul de drept interbelic, cu ale sale imperfectiuni, mama mea si sora ei, eleve la Botosani, intrasera in UTC-ul clandestin. Nu au fost arestate, n-au facut inchisoare. Chiar la Bucuresti, unde, studente fiind, activau amandoua in UTC, au fost arestate doar scurte perioade (cateva zile). Arestarile aveau loc in raport cu actiuni organizate de subminare a statului. Procesele erau procese, cu aparatori reali, nu cu marionete ale politiei secrete. Om de stanga, fost aparator al comunistilor, cumnat cu Lucretiu Patrascanu, Petre Pandrea a incercat, ca avocat, sa invoce legea pentru a apara nevinovatii. A ajuns el insusi in puscarie. Sa-i recitim pe Hannah Arendt, pe Leonard Shapiro (el insusi de profesie avocat), pe Raymond Aron, pe Richard Pipes: in sistemele totalitare, legea este scrisa spre a justifica abuzul, nu spre a-l preveni, nu spre a-l impiedica. Aici vad eu distinctia esentiala intre democratie si totalitarism. 

Isaak Steinberg, eser (socialist revolutionar) de stanga, de profesie avocat, deci jurist, a demisionat in momentul Terorii Rosii din functia de comisar al poporului pentru justitie. I-a scris lui Lenin ca a crezut ca se afla in fruntea unui minister al justitiei, nu al exterminarii. Lenin i-a raspuns cinic, spunand ca despre exterminare este vorba, dar ca nu se poate spune public acest lucru. In cazul grupului social din care a facut parte Oana Orlea, a fost vorba de exterminism social. „Fostii” trebuiau sa dispara, sa fie definitiv amutiti, umiliti, in fond nimiciti social.

TaguriRFE/RL, Blog, Vladimir Tismăneanu, George Enescu, Oana Orlea, In memoriam


Memoria naşte viaţă de după moarte

 

Succesul extraordinar al literaturii cu caracter memorialistic – fie că-i vorba de jurnale, fie de amintiri sau fragmente din corespondenţa inedită – se explică şi prin faptul că, sătul/dezgustat de „minciuna” literaturii de ficţiune (de cele mai multe ori, colorată propagandistic în societăţile autoritare/totalitare), publicul a înghiţit, adeseori pe nerăsuflate, adevărul în formă pură/brută. La începutul anilor ’90, Jurnalul fericirii, de N. Steinhardt, Dacia, 1991, deschidea calea unei lungi serii de scrieri inedite d’outre tombe ce vor marca primul deceniu românesc de după comunism. Că şi-au făcut efectul – de curăţare morală a unei societăţi profund viciate pe durata ultimelor 4-5 decenii –, că au avut mai degrabă un rol expiator – la urma urmei şi Moise şi-a purtat poporul vreme de 40 de ani prin Pustie, până la moartea ultimului om născut în robia egipteană –, totul depinde de punctul de vedere. Ştiu oameni care şi-au schimbat destinul, făcându-şi-l de fapt abia atunci, după ce au parcurs Jurnalul fericirii sau Închisoarea noastră cea de toate zilele a lui Ioan Ioanid; însă la nivel de societate, lucrurile n-au mers la fel de bine cum erau în drept să se aştepte cei care, redactându-şi memoriile, şi-au asumat riscul de a se expune, y compris oprobriului unui public în mare parte conformist, dacă nu cumva complice al oricărui regim la putere. 

 Scriu aceste rânduri la aflarea morţii scriitoarei și disidentei Oana Orlea (1936-2014), fiica pilotului Constantin „Bâzu” Cantacuzino & nepoata prin alianţă a lui George Enescu (bunica sa maternă e chiar Maruca Cantacuzino!) şi legatara sa testamentară, din a cărei carte de interviuri „Ia-ţi boarfele şi mişcă!” citez aceste rânduri cu valoare testamentară: 

    „Generaţia mamei şi cea a părinţilor ei s-au trezit brusc în infern – oameni umiliţi, spoliaţi de toate bunurile, de orice drept, alungaţi din case numai cu un geamantan sau două, huliţi, ajunşi în câteva ceasuri fără adăpost, găzduiţi de rude, de prieteni, până când erau şi aceştia aruncaţi în stradă. Inventarul făcut la luarea în primire a unei proprietăţi este un document impresionant : veselă, tablouri, cărţi – toate adunate de generaţii –, arhive de familie, oi, vite, ce să mai vorbim de lucrurile neconsemnate, care au fost pur şi simplu furate. Li se spunea şi li se repeta acestor oameni că sunt ruşinea naţiunii. Iar eu, mlădiţă a acestei ruşini, eram sfâşiată între nedumerire şi furia de a nu şti care era adevărul. Pe de o parte, mi se spunea că totul fusese roz şi idilic înainte, pe de alta, nu auzeam decât orori despre ai mei. În satul Rogoaza, bunica mea, Annie Diamandy, clădise un cămin cultural, o casă parohială, se pregătea acolo ridicarea unei şcoli – astea le trăisem doar. Şi atunci ? Din ambele părţi mi se părea că sunt minţită – în cel mai bun caz, prin omisiune –, fiecare parte fiind când de bună, când de rea credinţă. Mă pierdeam într-un labirint de întrebări fără răspuns.” 

Or, pentru a ieşi din acest labirint, firul (Ariadnei al) memoriei reface nu atât o biografie (şi aceasta, dată peste cap – este arestată în 1954, la doar16 ani, sub acuzaţia de “complot şi acţiune subversivă împotriva statului”, fiind condamnată la patru ani de puşcărie. Eliberată după trei ani, va fi arestată în 1960 în legătură cu Cazul Ioanid, cu care nu avusese nicio legătură. După, lucrează ca ajutor de sudor pe un şantier din Bucureşti, taxatoare la IRTA, apoi şamponeză la Cooperativa Higiena ş.a.m.d., până la stabilirea în Franţa, în 1980, unde scoate volumele „Une Sosie en Cavale” şi „Les Anées volées – dans le Goulag roumain à seize ans”, ambele la Editura Seuil; vorba lui Dorin Tudoran: „Universităţile Oanei s-au numit Văcăreşti, Jilava, lagărul de muncă Pipera, croitoria puşcăriei Târgşor, Mislea, Malmaison etc.”), cât o epocă, una revolută – cu condiţia să nu se „întoarcă pagina” ca şi cum nu s-ar fi întâmplat nimic. 

„Să nu ne răzbunaţi”, cerea cu limbă de moarte Mircea Vulcănescu. Or, eu unul cred că nicio iertare nu-i sinceră atâta timp cât aceasta presupune şi uitare – îmi vine-n minte replica lui Paul Goma, aruncată torţionarilor săi: „Am să vă ne-uit!” –; din contră, abia ceea ce francezii numesc devoir de mémoire deschide calea unei asumări făţişe a istoriei personale şi de neam (al nevoii, y compris). Potenţată artistic, orice faptă capătă o cu totul altă arie de acoperire, şi atunci nu se mai poate vorbi despre „spălarea rufelor murdare în public”, ci de o curăţire lăuntrică, dacă nu chiar de spovedanie (a unui învins, sigur că da, căci învingătorii mai degrabă zăngănesc din arme şi mizează pe tăcerea mieilor de sacrificiu). Altfel spus, abia în scris oricine se poate uita în ochii celui/celor care l-a(u) nedreptăţi cândva, nu pentru a-i(le) reproşa ceva, ci spre a-şi recăpăta astfel demnitatea călcată în picioare. Faptul că unii cititori vor lăsa ochii în pământ poate că-i va determina să nu facă ceea ce, pus pe hârtie (sau pe ecran, dacă mă gândesc la e-book), le-ar fi ruşine să (se) recunoască. La urma urmei, o carte scrisă nu-i doar o boală-nvinsă (ca să-l citez pe Lucian Blaga), ci şi un lung, dacă nu chiar nesfârşit travail de deuil. Cu riscul de a-i mai supăra, o dată în plus, pe cei vii, dar dându-le a doua viaţa celor trecuţi în nefiinţă…   

 

 

TaguriRFE/RL, Blog, Emilian Galaicu-Păun, Oana Orlea


Восток – дело сложное. Часть 3

 

«И не друг, и не враг, а так…»

Российско-китайское газовое соглашение от 21 мая 2014 года вызвало сдержанную реакцию в западном политическом истеблишменте, варьируя от скептических оценок по поводу реализации этого и других проектов до умеренного беспокойства возможным появлением альянса двух стран. Но для начала отмечу, что и в Москве не склонны говорить об исключительности китайского вектора восточной политики. Кремль, МИД и крупный бизнес прекрасно понимают, что перекос в сторону Пекина может навредить партнерству не только с Японией, но и, например, с Вьетнамом. В этой стране русские готовят проекты в области энергетики и коммуникаций, а также не исключают возвращения на военную базу в Камрани – правда, не в качестве полноценной базы, как в советские годы, а в виде пункта снабжения кораблей ВМФ России.

Издание «Новое восточное обозрение» пишет в связи с этим: «Дружба Москвы и Пекина не подразумевает формулы «враг моего друга – мой враг». Если тот же Вьетнам собирается устраивать склоку с КНР из-за нефтедобычи в районе Парасельских островов, то это должны быть их сугубо частными проблемами, которые не могут влиять на российско-вьетнамские и российско-китайские отношения».

В Вашингтоне тоже чувствуют, что «дружбы навек» между Китаем и Россией может не получиться. Тем не менее, за океаном не расслабляются. Российское аналитическое издание «Внешняя политика» ссылается на американскую прессу, которая, в свою очередь, приводит инсайдерскую информацию от источников в вашингтонской администрации. Говорится о том, что газовая сделка от 21 мая вызвала в США обеспокоенность.

Во-первых, противники Обамы получили новый повод обрушиться на Белый дом с критикой, поскольку, по их мнению, именно его попытки изолировать Россию толкнули Путина в объятия Китая. Во-вторых, соглашение РФ и КНР активизировало дебаты о необходимости скорейшего начала экспорта американского сжиженного газа. «Внешняя политика» цитирует члена Палаты представителей от штата Колорадо Кори Гарднера, по словам которого, «мировая энергетика развивается без учета интересов США, которые завязли в бюрократии».

В-третьих, «контракт века» обеспокоил и финансовый мир США. Его представители волнуются из-за того, что китайцы и русские собираются рассчитываться не в долларах, а в рублях и юанях, и это может подорвать позиции американской валюты. Зато энергетики в США довольны. Они надеются, что масштабная поставка российского газа в Китай увеличит общемировой объем газового рынка и приведет к снижению цен, что благоприятно скажется на энергетической безопасности западных стран.

Австралийский эксперт, представитель исследовательского центра по вопросам безопасности Kokoda Foundation Росс Бэббидж не считает, что соглашение от 21 мая приведет к созданию реального военного альянса между Россией и Китаем. «Союзы не основываются на листе бумаги, они результат реального доверия и взаимодействия. Страны могут заключить некоторые соглашения, но я не вижу перспектив создания альянса», - цитирует эксперта сайт «Международная военная политика». Однако австралиец уверен, что сближение РФ и КНР вызвано объективными причинами: Россия испытывает трудности из-за украинского кризиса, а у Китая обострение территориальных споров с Японией и Вьетнамом.

Негласный советник Обамы по внешней политике, бывший помощник президента Картера по национальной безопасности Збигнев Бжезинский считает, что у России больше заинтересованности в альянсе с Китаем, чем у самого Китая. Пекин, поясняет гуру американской дипломатии, имеет в распоряжении несколько потенциальных источников энергоресурсов – кроме России, это может быть Иран, Туркмения или Саудовская Аравия. «Китай оставляет за собой варианты, которые не являются открытыми в той же степени для России. Я не знаю, какова была цена этого соглашения, но из разговоров с представителями стран Центральной Азии у меня сложилось впечатление, что россиянам пришлось пойти на серьезные уступки», - цитирует Бжезинского сайт «Киев онлайн».

В свою очередь, бывший высокопоставленный американский дипломат, специализирующийся на странах Азии, Рой Стэплтон рассказал русской службе «Голоса Америки», что газовый договор «отражает сложности положения, в котором находится Россия, когда у нее больше нет уверенности в долгосрочной перспективе в европейском рынке для своего газа» (цитата по «Киев-онлайн»). Стэплтон согласен с Бжезинским в той, что Россия оказалась в более слабой позиции, чем КНР. «У Китая всегда был интерес получить доступ к российскому природному газу. Понадобилась комбинация развития событий в Европе и в Восточной Азии, чтобы они достигли соглашения по поводу цены, детали которого нам до сих пор неизвестны», - подчеркнул собеседник «Голоса Америки».

Между тем, The National Interest делает интересный вывод, анализируя поведение Китая. Журнал подчеркивает, оно вызвано распадом СССР в 1991 году. «Впервые за свою долгую историю Китай более не подвержен какой-либо угрозе с севера, и это геополитическое развитие в достаточной степени объясняет экспансионистские шаги китайских военных на восточном морском побережье и на юго-западных границах», - констатирует издание. Оно добавляет, что в альянсе КНР-РФ Поднебесная играет роль более сильного партнера. «План Пекина в этой игре – сделать Россию экономически зависимой от КНР, точно так же как Запад «подсел» на дешевые китайские товары», - резюмирует автор.

Я не думаю, что реакция западного сообщества надо списывать на «вредность» и желание подпортить России праздник дружбы с Китаем. Повторю мысль, высказанную в первых частях материала: Китай – очень сложный партнер, он будет выжимать из союза с Россией максимум выгод, и не факт, что Москва получит выгоду в равной степени. В конце концов, такое мнение часто встречается и среди российских политологов и экономистов.

 

Большие заботы серьезных людей

В заключение хотелось бы «подняться над схваткой» и сравнить азиатско-тихоокеанский регион с евроатлантическим пространством. Есть целый ряд причин, по которым предстоящую эскалацию в Восточной Азии можно уже сейчас назвать более острой, чем украинский кризис и его последствия.

Во-первых, в этом сложном регионе нет ярко выраженных «малых стран», которые, как в Европе, слушались бы заокеанского старшего брата. Например, Северная Корея ненавидит «проклятых капиталистов» Юга и способна попортить кровь и Сеулу, и Токио, нервируя заодно и Москву с Вашингтоном. В свою очередь, Южная Корея верна союзническим обязательствам с США, но очень настороженно относится к Японии и не стремится бросать вызов России и Китаю. Даже «непотопляемый авианосец США», непризнанный Тайвань, ведет самостоятельную политику и имеет собственные территориальные претензии в Южно-Китайском море, независимо от планов континентального Китая. Япония, как мы теперь видим, сомневается в способности США защитить партнеров, делая ставку на собственные силы.

Во-вторых, в Восточной Азии по-прежнему актуален ярко выраженный национализм, чего практически не наблюдается в Европе. В этом плане Япония и Китай могут дать фору кому угодно, но и в Корее всё не так просто: северяне считают именно себя «настоящими корейцами», обвиняя южан в отсутствии собственного национального «лица». Именно этнический аспект осложняет геополитическое противостояние, придавая ему дополнительную ожесточенность. Прибавим сюда радикальные различия в трактовке истории – например, обвинения Китая и обеих Корей в адрес Японии по поводу героизации военных преступников периода Второй Мировой войны.

В-третьих, определенный территориальный разрыв между игроками в регионе не позволяет обеспечить континентальную солидарность, как это имеет место в Европе. Этот же фактор служит определенным сдерживающим механизмом, не допуская внезапности действий. По большому счету, географический фактор приводит к тому, что каждый из игроков опирается в первую очередь на свои силы, особо не надеясь на коллективную безопасность. В Восточной Азии возьмет верх тот, у которого будет мощный военно-морской флот и силы ракетного сдерживания. А в этом вопросе китайцы медленно, но уверенно сокращают отставание от американцев, которые, в свою очередь, официально декларируют США именно как тихоокеанскую державу (читайте доклад Пентагона на английском языке и резюме на русском языке).

И всё это без учета стран Юго-Восточной Азии, Австралии и Индии, которые в той или иной степени участвуют в региональных процессах с Восточной Азией! О ком бы мы ни говорили – о русских, китайцах или американцах, для всех будет справедливо сравнение с саперами: у дипломатов каждой из стран будет право только на одну ошибку, потому что неверные шаги могут привести к непредсказуемым последствиям. Недаром американские издания, которые я цитировал ранее, говорят, что ни Япония, ни Китай не хотят развязывать войну. Тут не Европа – философия и психология этих древних народов способны сбить с толку не один десяток высоколобых стратегов…

Часть 1

Часть 2

Читайте также:

Уход на Восток (Часть 1, Часть 2)

TaguriEuropa Libera, Ernest Vardanean, Blog


Iuri Andropov, ideolog si polițist

 

Nu trebuie sa ne mire ca, in Rusia lui Vladimir Vladimirovici Putin, Iuri Vladimirovici Andropov, de la a carui nastere s-au implinit pe 15 iunie o suta de ani, beneficiaza de un mini-cult in continua expansiune, plasmuit si intretinut de la cel mai inalt nivel. Pentru Putin si mafia din jurul sau, personaje provenind din structurile medii ale politiei secrete sovietice, Iuri Andropov simbolizeaza forta unui sistem care, cred ei, nu era menit sa se prabuseasca.

Fantasmele triumfaliste ale anilor sovietici continua sa populeze imaginarul Kremlinului. Recursul la mitul lui Andropov semnifica, in fapt, o incercare de legitimare prin istorie. Evident, avem de-a face cu o istorie falsificata, trucata, contrafacuta. Pe scurt, masluita.

In aceasta viziune, reformele andropoviste, strict supravegheate de initiatorii lor din aparatul de partid si de securitate, nu riscau sa duca la naruirea edificiului institutional al partidului-stat ideocratic. Andropov era un birocrat calit in epurarile staliniste de dupa al doilea razboi mondial. Credea sincer in misiunea URSS ca „bastion al socialismului mondial”.  Il adorase, ca atatia alti aparaticiki pe Stalin. Fusese protejatul celui mai obscurantist dintre ideologii oficiali, Mihail Andreievici Suslov.  Alegerea lui Andropov, in noiembrie 1982, ca secretar general al CC al PCUS si ca presedinte al Prezidiului Sovietului Suprem, deci sef al statului sovietic, schimba un pattern al succesiunii. Era pentru prima oara cand un fost sef al politiei secrete ajungea la carma regimului totalitar numit URSS. Lavrenti Pavlovici Beria se apropiase de aceasta pozitie, dar a fost lichidat, cum se stie, inainte de a o putea ocupa. Arestat in iunie 1953, la putine luni dupa moartea lui Stalin, Beria a fost executat ca spion in septembrie acelasi an.

Cariera lui Andropov a inceput sub patronajul ideologului suprem al stalinismului dezlantuit, Andrei Alexandrovici Jdanov. Jdanov se ocupa personal de Republica Autonoma Carelo-Fina unde Andropov a urcat vertiginos treptele ierarhiei de partid. Accentuez acest lucru intrucat Jdanov era exponentul cel mai influent al factiunii din Leningrad, epurata sangeros dupa moartea lui in 1948. Mitologia politica a comunistilor leningradeni conteaza mult in aceasta istorie. Vladimir Putin insusi provine din acel oras, asemeni multor membri ai anturajului sau imediat.

Dupa un stagiu in aparatul CC, Andropov a fost trimis ambasador in Ungaria unde a avut misiunea deosebit de sensibila de a supraveghea dinamica politica in anul crucial 1956. Este de presupus ca Andropov insusi suferise un soc in urma revelatiilor din „Raportul Secret” al lui Nikita Sergheievic Hrusciov la Congresul al XX-lea al PCUS din februarie 1956. Pe de alta parte, ideologic vorbind, convingerile sale erau incasabile si inebranlabile, alcatuite din beton armat. Nu era omul indoielilor, al curajului de a se intreba asupra chestiunilor celor mai spinoase din istoria formatiunii pe care a servit-o cu devotament perinde ac cadaver. Era un fanatic comunist, un true believer.

La Budapesta, Andropov l-a avut ca subordonat pe ofiterul KGB sub acoperire diplomatica, Viktor Kriucikov, cel care avea sa-i succeada in fruntea Comitetului Securitatii Statului in momentul cand a fost rechemat in secretariatul CC. A jucat cartea deschiderii, a reusit sa adoarma suspiciunile lui Imre Nagy si ale celorlalti membri ai grupului reformator. Cand a izbucnit revolutia, pe 23 octombrie 1956, Andropov a jucat un rol aparent impaciuitor, a acceptat revendicarile noului guvern. Era calm si afabil, un simulant de anvergura. Dramaturgia amicala ascundea de fapt imensa anxietate a emisarului Moscovei. In realitate, Andropov era unul dintre cei mai duri activisti, a sustinut cu maxima tarie ideea interventiei militare sovietice. A dat apoi asigurari membrilor guvernului legal ca, daca vor iesi din cladirea ambasadei iugoslave unde se refugiasera dupa a doua interventie militara sovietica, pe 3 noiembrie 1956, ca voi fi lasati liberi, ca se vor putea duce acasa, impreuna cu famillie lor. Imediat dupa ce Nagy si amicii sai au parasit incinta ambasadei, dand crezare promisiunilor lui Andropov, au fost capturati, azvarliti in camioane sovietice si expediati in România. Oficial, s-a spus ca ei cerusera azil politic. In realitate era o operatie gangstereasca, de rapire a unor demnitari inca in functie ai unui stat care indraznise sa se retraga din Tratatul de la Varsovia. Tot Andropov a fost cel care l-a convins pe Janos Kadar sa rupa cu Nagy si sa formeze guvernul quisling ce si-a zis „muncitoresc-taranesc”.

Ca rasplata pentru activitatile sale de distrugere a ceea ce propaganda comunista a numit „contrarevolutia maghiara”, Andropov a ajuns responsabilul relatiilor internationale ale PCUS, functie in care a luptat pentru mentinerea hegemoniei sovietice in miscarea comunista mondiala. Ca secretar al CC, a colaborat cu Suslov in consolidarea unei linii dure in ideologie. A fost unul dintre cei mai activi critici ai PC Chinez , dar si ai „revizionismului” iugoslav. Detesta orice abatere de la ortodoxia marxist-leninista. Primavara de la Praga i-a creat cosmaruri, a sustinut cu infocare interventia militara pentru suprimarea a ceea ce a intrat in istorie drept tentativa de a intemeia un socialism cu chip uman. A incercat, fara succes, organizarea unei conferinte comuniste mondiale care sa excomunice PC Chinez. In perioada separarii Bucurestiului de tutela moscovita (1962-1964), Andropov a participat la toate intalnirile decisive dintre conducerile PMR si PCUS.

Tocmai pentru era un militant dur, Leonid Brejnev si Aleksei Kosighin, duumvirii care au ajuns in fruntea dictaturii dupa debarcarea lui Hrusciov (octombrie 1964), l-au numit pe Andropov drept succesorur al lui Vladimr Semiceastnii, ca presedinte al KGB in in 1967. Era nevoie de eficienta maxima, iar Andropov probase ca este un functionar extrem de eficient al nomenclaturii.

Cel care l-a propus era a fost cardinalul rosu Mihail Suslov, pontiful ideologic care simtise riscul dezintegrarii doctrinei monolitice oficiale. Principala misiune a lui Andropov a fost sa suprime miscarea pentru drepturile omului, sa anihileze in fasa orice intitiativa disidenta. A fost un campion al celei mai abjecte dezinformari, a cultivat fara scrupule „metodele speciale” criminale. Era Homo Sovieticus paradigmatic. Adversarii sai principali au fost marii disidenti Aleksandr Soljenitin si Andrei Saharov. A condus personal campaniile de dezinformare impotriva acestora. S-a ocupat si de actiunile teroriste impotriva Papei Ioan Paul al II-lea. In istoria Razboiului Rece, calculatul birocrat Andropov ramane drept una din figurile cele mai sinistre.

Cand a ajuns secretar general, KGB-ul a declansat o campanie de intoxicare in mediile de informare vestice care urmarea sa-l prezinte drept un reformator secret, „a closet liberal”, un om care, in sinea sa, admira valorile culturale occidentale, iubea muzica jazz si nu era nicicum monstrul tenace, obtuz si dogmatic din relatarile anterioare. In fapt, inflexibilul Iuri Andropov a ajuns la putere ca un om extenuat si grav bolnav, cum extenuat si grav bolnav era si sistemul pe care a dorit din rasputeri sa-l salveze. Reformele sale au fost modeste, lipsite de vlaga si viziune, au mers indeosebi in directia intaririi disciplinei in intreprinderi si a unor banale retusuri doctrinare. Formula sa a fost „accelerare” (uskorenie). In niciun caz nu era ispitit se incurajeze acea transparenta care va deveni, sub Gorbaciov, glasnost-ul. Ca secretar general, aflam din memoriile lui Kriucikov, s-a opus revenirii lui Aleksandr Iakovlev din exilul diplomatic canadian. Intre intelectualii de partid, era apropiat de Evgheni Primakov si Gheorghi Arbatov, amandoi oameni de incredere nu doar pentru conducerea de partid, dar si pentru KGB. Primakov, viitorul premier al Rusiei intre 1998 si 1999, era, probabil, chiar ofiter sub acoperire.

A patronat reactiile isterice ale propagandei oficiale dupa doborarea avionului sud coreean in 1983. A murit in 1984, neregretat de nimeni, cu exceptia fostilor subalterni din KGB. Poate ca singurul sau merit a fost ca l-a promovat pe Mihail Gorbaciov, grabind astfel, involuntar, fireste, naufragiul unui regim liberticid, un despotism totalitar vinovat de moartea a peste douazeci de milioane de oameni. Intr-un rar moment de sinceritate, Andropov a spus ca nu poate exista o eroare mai mare decat redeschiderea discutiilor publice despre „blestemata chestiune”. Se referea la chestiunea Stalin. Fortat de logica luptei pentru putere, Gorbaciov a redeschis aceasta cutie a Pandorei si a precipitat finalul URSS. Pentru admiratorul lui Andropov, Vladimir Putin, fost locotenent-colonel in KGB, a fost vorba de „cea mai grava catastrofa geopolitica din istoria secolului XX”.

TaguriRadio Europa Liberă, Blog, Vladimir Tismăneanu


Radio Europa Liberă, Securitatea şi jandarmii culturali

 

Intelectual vorbind, sunt copilul Europei Libere. Chiar cu zgomotele de fond, inevitabile, emisiunile REL in româneste nu mai erau bruiate dupa 1964. Stiam precis acel lucru de la tatal unui coleg de liceu cu care eram bun amic, inginerul ilegalist Iosif Scherman, un personaj fabulos care lucrase in serviciul de bruiaj (mergea des acolo, era situat undeva in Muntii Carpati). Poate sa fi fost unele momente de bruiaj, dar, in genere regimul a tolerat transmisiunie radiourilor occidentale, mai ales in perioada cand era laudata politica externa. Ceea ce nu inseamna ca nu exista o veritabila obsesie legata de REL.

Jandarmul cultural Eugen Barbu, scriitor odinioara iconoclast convertit in megafon al partidului, a declansat atacurile inca din anii de relativa liberalizare (1966-1968), in paginile saptamanalului pe care il conducea („Luceafarul”). Ulterior, aceste campanii au fost exacerbate in paginile revistei „Flacara” condusa de Adrian Paunescu (v. mizeriile scrise de Dinu Sararu impotriva Monicai Lovinescu si a lui Virgil Ierunca) si in „Saptamana”, sub semnaturile liui Barbu, Vadim Tudor, Artur Silvestri si in „Luceafarul” condus de Nicolae Dragos, apoi de Nicolae Dan Fruntelata si Mihai Ungheanu.

Temele saptamaniste au revenit in discursul vadimist de dupa 1989, dar nu numai acolo. Pot fi regasite in publicatiile FSN in 1990 („Azi”, „Dimineata”) precum si in „Adevarul” condus de Darie Novaceanu. Despre fituici deschis securiste precum cea antifrastic numita „Europa” nici nu are sens sa mai vorbesc.

Revista „Agora”, condusa de scriitorul disident Dorin Tudoran, publicata in Statele Unite si difuzata clandestin in tara, s-a opus categoric si deschis isteriei patriotarde a grupului condus de Barbu si Paunescu. Monica Lovinescu si Virgil Ierunca faceau parte din comitetul editorial, au scris acolo articole esentiale. Paul Goma era unul dintre redactori. La fel, politologul american originar din Romania Michael Radu si subsemnatul.

Radio Europa Libera a jucat un rol fundamental in informarea publicului din România privitor la actiunile disidente, la greva anticomunista din Valea Jiului (august 1977), la revolta muncitoreasca de la Brasov (noiembrie 1987). Amintesc aici alte nume importante: Preda Bunescu, George Cioranescu, Mircea Carp, Neculai Constantin Munteanu, Emil Georgescu, Emil Hurezeanu, Victor Eskenasy, Serban Orescu, Ioana Magura-Bernard, Raluca Petrulian, Max Banush, Liviu Floda (Andrei Brandus), Iustin Liuba, Constantin Alexandroaie, Silvia Cinca, Iacob Popper (controversat, stiu, dar a lucrat acolo si la un moment dat a fost o voce importanta). Ar merita sa vorbesc separat despre Ghita Ionescu si George Minden.

In cadrul serviciului de cercetare s-au scris texte esentiale pentru intelegerea situatiei din Romania. Ele au circulat in Vest, erau scrise in engleza. Intre cei care au lucrat in acel serviciu, ii amintesc pe Michael Shafir (ani de zile seful acestui departament), Vladimir Socor, Mihail Sturdza, Anneli Gabanyi, Dan Ionescu, Rene des Flers. Sa nu-i uit pe colaboratorii Monicai Lovinescu, intre care Alain Paruit pe care il cunosteam inca din tara (era fiul profesoarei mele private de franceza, doamna Christianne Herscovits) si Serban Cristovici, traducatorul cartii „Cetatea totala” de Constantin Dumitrescu, aparuta la Paris cu o postfata de Paul Goma. Trebuie mentionati, evident, Matei Cazacu, Alexandru Niculescu, Mihnea Berindei.

Alain, Serban, Claude Levinson (fiica Martei, buna prietena a parintilor mei, nascuta in Franta, facuse studii de indianistica la Moscova, maritata cu un jurnalist de la „Le Monde”) au fost traducatori devotati si de mare talent, merita recunostinta noastra. La emisiunea lui Nestor Ratesh de la Washington au colaborat de-a lungul anilor Matei Calinescu, Virgil Nemoianu, Michael Radu, Dorin Tudoran si subsemnatul.

Despre directorii Europei Libere am scris in articolul aparut chiar pe site-ul radio-ului.

Ca Securitatea a incercat sa penetreze departamentul românesc, nu incape nicio indoiala. Un exemplu este cazul Ivan Denes, descris de Ioana Magura-Bernard in amintirile ei si despre care am scris pe „Contributors”. Intre colaboratorii externi, tin sa-l amintesc pe Cornel Dumitrescu, avocat originar din Brasov, fiinta deschisa si inimoasa, super-informat la capitolul istoria comunismului romanesc, ulterior fondator, impreuna cu Dan Costescu, al saptamanalului „Lumea Liberă Românească”, publicat la New York.

Era in ianuarie 1983, daca nu ma inseala memoria, cand l-am cunoscut la sediul de pe Broadway al REL (sediul central era la München, fireste). Mersesem acolo, invitat de Liviu Floda, sa-l intalnesc pe Vlad Georgescu, aflat intr-o scurta vizita la New York.

Am conversat cu Vlad vreme de doua ceasuri. Era delicat, prietenos, erudit, cu un remarcabil respect pentru idei. Avea un fin simt al ironiei si detesta orice fel de stridenta. Nu era omul semnelor de exclamare, al pamfletelor ad hominem. Primul sfat in legatura cu scrisul in engleza a fost: „Tine minte ca in lumea anglo-saxona nimic nu convinge mai mult ca dubiul”. Editorialele sale depun marturie, asemeni celor ale lui Noel Bernard, pentru pozitia sa ferma, dar intotdeauna argumentata cu calm, fara patos propagandistic in favoarea unei Romanii eliberata de dictatura comunista. Asa a inceput colaborarea mea saptamanala cu Europa Libera, o colaborare care, iata, dureaza si astazi…

TaguriEuropa Libera, Blog, Vladimir Tismăneanu


Imbatabilă armă a adevărului: Radio Europa Liberă și năruirea regimurilor comuniste

 

Totalitarismul, o stim din clasica definitie data de Carl Friedrich si Zbigniew Brzezinski, inseamna, intre altele, totalul control al informatiilor de catre dictatura partidului unic, monopolul exercitat sistematic si constant asupra comunicatiilor de masa. Obsesia acestui control a marcat sistemele ideocratice, deci despotismele bazate pe suprematia unei ideologii cu pretentii deopotriva stiintifice si mantuitoare, din prima clipa, deci chiar din timpul lui Lenin. Sub Stalin, controlul informatiilor a devenit absolut draconic. Cenzura se aplica fara mila, accesul la radio era cat se poate de dificil. Razboiul Rece a fost nu doar unul politic si uneori militar, ci si unul informational. De nimic nu se temeau mai mult nomenclaturile din Blocul Sovietic decat de adevar.

In aceste conditii, în 4 iulie 1950, incepeau transmisiunile postului de radio Europa Liberă. Prima tara catre care s-a emis a fost Cehoslovacia. Aveau sa urmeze celelate state din Europa de Est si Centrala, precum si, prin postul de radio Libertatea (Svoboda), catre republicile Uniunii Sovietice. Filosofia care a stat la baza transmisiunilor Europei Libere era una a pluralismului, adica opusul discursului cu ambitii infailibile al propagandei oficiale comuniste. Postul de radio românesc a tinut la curent, vreme de decenii, o populatie constant mintita, privitor la realititatile din tara, la marile dezbateri de idei din lume, la framantarile din miscarea comunista internationala. 

Imi amintesc cu cat interes ascultam emisiuni precum „Din lumea comunistă". Cornel Chiriac, cu ale sale emisiuni muzicale intrate in legenda, a fost acea vocea care ne ajuta sa iesim din provincialismul folclorist cultivat de regim. Dar, mai ales, imi amintesc de impactul unic in intregul bloc, al emisiunilor intelectuale de la Paris datorate Monicăi Lovinescu si lui Virgil Ierunca. Fac parte, eu insumi, dintr-o generatie care s-a hranit cu substanta ideatica oferita de cei doi mari intelectuali. Am invatat de la ei ce inseamna libertatea gandirii si nobletea spiritului. Am auzit de la ei, prima oara, de memoriile lui Arthur Koestler si ale Nadejdei Mandelstam, de eseurile lui Raymond Aron, de semnificatiile reabilitarii lui Kafka. In 1968, imi amintesc perfect, am fost practic prizonierul voluntar al emisiunilor Europei Libere despre experimentul politic, social si cultural care a fost Primavara de la Praga.Tot acolo am auzit de Leszek Kolakowski si de ceilalti profesori polonezi care au sfidat regimul Gomulka si au fost solidari cu studentii revoltati de la Universitatea din Varsovia in martie 1968.

Radio Europa Liberă era intr-adevar ziarul vorbit al românilor de pretutindeni. Exista un ecumenism in abordarile acestui post de radio, un refuz al oricarei arogante nationaliste. Patriotismul era unul luminat, deschis si inclusiv. Editorialele lui Noel Bernard au intrat la loc de cinste in istoria jurnalismului romanesc. Erau exemplare prin acuratete, obiectivitate, rigoare analitica. Ulterior, Vlad Georgescu, remarcabil  istoric si disident, a scris editoriale extrem de percutante. La fel, Nicolae Stroescu-Stanisoara, recent trecut in lumea celor drepti. Emisiunile lui Nestor Ratesh de la Washington erau intodeauna impresionante prin bogatia informatiilor si echilibrul analizelor.

As mai aminti importanta rubricii „Scrisori de la ascultatori". Era o formidabila supapa prin care ajungeau sa fie stiute abuzurile din tara si calcarea in picioare a drepturilor omului. In plus, gratie Europei Libere, aveam sa aflam despre Carta 77, despre miscarile disidente din URSS, Ungaria, RDG, dar, mai ales despre sindicatul liber si autoguvernat Solidaritatea din Polonia. Regimurile comuniste urau Radio Europa Liberă. Au fost organizate atentate impotriva acestui vehicul al adevarului, s-a incercat lichidarea fizica a unora dintre cele mai populare voci. In unele cazuri, din nefericire, s-a si reusit. S-au purtat campanii otravite de intoxicare impotriva celor care transmiteau. Am fost eu insumi tinta unr asemenea sordide atacuri. 

In anii '80, la Europa Liberă, in special prin articolele Monicai Lovinescu, ale lui Virgil Ierunca si ale lui Gelu Ionescu, au fost reflectate pozitiile directiei sincroniste, pro-vestice din cultura româneasca. Au fost vestejite tentativele grupului protocronist, condus de Eugen Barbu, Adrian Paunescu si ciracii lor, de a impune un model cultural autarhic, neo-jdanovist. 

O decizie de un admirabil curaj a fost aceea luata de Vlad Georgescu de a transmite ca serial cartea lui Ion Mihai Pacepa „Orizonturi roșii". A fost o lovitura dura data piramidei hagiografice pe care o reprezenta cultul lui Ceausescu si al sotiei sale.

Regimurile comuniste s-au bazat pe sacralizarea dogmei, deci a unor inlantuiri mecanice de cuvinte. Radio Europa Liberă a opus logosul adevarat celui mincinos, fraudulos si falsificator. La ora actuala, când putinismul se străduie să reconstruiască o ideologie autoritarist-mistificatoare, Europa Liberă si Libertatea continua sa fie repere vitale pentru cei care nu pactizeaza cu dictatura fesebista, cu planurile si cu instrumentele acesteia.

TaguriEuropa Libera, Blog, Vladimir Tismăneanu

În exclusivitate