Linkuri accesibilitate

Российская дипломатия упустила много возможностей. В первую очередь – поддержать демократическое развитие страны

За четверть века российская дипломатия превратилась в "спецоперацию", а само ведомство оказалось не при иностранных "делах".

Полгода назад во время одной из наших бесед Андрей Пионтковский высказал неожиданное предположение: Путина "испортил" российский МИД.

Именно российские дипломаты, по мнению политолога, стоят за антиамериканизмом-антизападничеством Путина и, соответственно, за его нынешним "сбившимся курсом". В подтверждение своих слов он вспомнил, что после 11 сентября у Путина поначалу сработал "гэбистский практицизм": он понял, как можно воспользоваться ситуацией на благо себе – и чтобы оправдать войну в Чечне, и лично, в прямом смысле, "плодами" "заклятой дружбы" с бывшим "главным противником". Сумел даже Джорджа Буша обаять – тот в 2001 году после их первой встречи в Любляне поделился с журналистами, как заглянул в глаза Владимиру Путину и "увидел его душу"…

Тот разговор натолкнул меня на мысль взглянуть на вопрос шире – разобраться, когда и на каком этапе 25-летней истории новой России курс "сбился". И какую роль сыграли в этом сменявшие друг друга четыре министра и около 12 тысяч сотрудников центрального аппарата и заграничных учреждений МИДа? Кто кого "портил" и кто на кого влиял? И как вообще могло получиться, что страна, начавшая строить новую жизнь в новом государстве в доброжелательном, дружественном окружении, четверть века спустя умудрилась оказаться "в кольце врагов"?

Кресло Молотова

Свой первый день в стенах МИДа – а мое личное хождение в высотку на Смоленской площади началось 23 марта 1992-го и завершилось в 1995-м – я помню плохо. Зато хорошо помню все, что ему предшествовало. Потому как события той зимой для меня лично развивались довольно необычно, хотя и вполне в духе революционного времени. "Вербовали" в политические советники первого министра иностранных дел России Андрея Козырева меня, в ту пору политобозревателя журнала "Новое время" и участника сложившегося при Эдуарде Шеварднадзе пула дипломатических корреспондентов, настойчиво и изобретательно. Последний министр иностранных дел Советского Союза, соратник Горбачева, был одним из столпов гласности и реальной открытости, в том числе, и такого специфического учреждения, как МИД. А для меня лично – лучшим из моих журналистских источников в карьере. Не в последнюю очередь его усилиями политика некогда застегнутого на все пуговицы государства в середине 80-х пошла в сторону взаимопонимания и партнерства с мировыми демократиями. Развитие событий после августа 1991-го сулило еще более заманчивые журналистские перспективы. В общем, ни в какой МИД из своей журналистской вольницы я в ту пору переходить не собиралась.

"Вербовщикам", в число которых входили мои бывшие однокашники из окружения Козырева и бывшие сотрудники секретариата Шеварднадзе, пришлось потрудиться. Дошло до того, что когда во время очередного визита госсекретаря Бейкера в Москву, министры вышли к прессе, Козырев под звуки защелкавших фотоаппаратов вдруг обратился ко мне тихо, но отчетливо – так что вся журналистская толпа немедленно на меня воззрилась: "Ну переходите уже, наконец, на нашу сторону!". И показал при этом на место рядом с собой и Бейкером. Вскоре мне было предложено нечто совершенно выходящее за рамки традиционных представлений о госбюрократии – написать список обязанностей, которые я хотела бы исполнять, если соглашусь на должность советника: как я вижу собственное участие в разработке новой внешней политики. Конечно, это был профессиональный вызов из тех, перед которыми устоять невозможно. И я не устояла. Кстати, еще одним человеком, которого тогда "обхаживали" мидовцы, был спичрайтер Горбачева и заместитель главного редактора "Московских новостей" Алексей Пушков. Думаю, своим согласием я в некоторой степени способствовала его карьерному росту при путинском режиме: сомневаюсь, что он бы состоялся, будь у Пушкова в биографии еще и такое "либеральное пятно".

Первые впечатления от МИДа – утренняя очередь к скрипучим лифтам. Что-то в них было символическое: могли застрять в самый неподходящий момент независимо от того, кого поднимали – рядовых сотрудников, спешащих на совещание к начальству, или важных иностранных гостей. Не менее символичной показалась мне громоздкая мебель в кабинете министра на седьмом этаже, от которой веяло имперскостью и тяжеловесностью – каждый из нашей тогдашней команды, по-моему, не упустил возможности посоветовать Козыреву сменить кресло Молотова. Но в этом вопросе министр-демократ оказался консерватором.

Смотрите, кто пришел

История Андрея Козырева не характерна для баловня судьбы – и все-таки он им стал. Временно.

Не имея блата для поступления в престижный вуз, Андрей Козырев после школы пошел на машиностроительный завод "Коммунар" и год вкалывал рабочим в цеху по производству пылесосов. Природное обаяние и активное участие в общественной жизни заводчан – с особым усердием организовывал КВН и капустники – привели к тому, что старшие заводские товарищи посоветовали поступать в МГИМО, и даже дали соответствующую рекомендацию, открывавшую молодому рабочему, вдобавок, хорошо овладевшему испанским в школе, дверь элитного вуза. Успехи в учебе и дружеские контакты способствовали поступлению на работу в МИД. Как рассказывал Козырев, в поле зрения руководства он попал случайно спустя лет шесть скромного пребывания на самых низших должностях. Однажды заболел коллега, который должен был вести записи на коллегии министерства, и эту миссию поручили Козыреву, предупредив, чтобы не высовывался, ибо ему по рангу не положено на таком высоком собрании присутствовать.

Андрей Козырев

Андрей Козырев

Миссию молодой дипломат осуществил с блеском – записал и отредактировал выступление стареющего Громыко, который весьма пространно говорил без бумажки, подготовил выжимку на три страницы, и документ ушел сначала к министру, которому все понравилось, а потом, как это было тогда принято, в Политбюро. С тех пор "процесс пошел": Козырев, в скором времени отмеченный уже новым министром – Эдуардом Шеварднадзе, быстро двинулся по карьерной лестнице к месту самого молодого начальника управления советского МИДа. Впрочем, элемент случайности в мидовских карьерах не редкость. Взять, к примеру, нынешнего пресс-секретаря Путина Дмитрия Пескова – сидел человек спокойно в Турции, "не высовывался", приехал с визитом Ельцин, Пескова придали ему в качестве переводчика. Президент качество оценил и, говоря на мидовском жаргоне, "выдернул" в Москву, в свою администрацию.

В отличие от многих коллег, без особых заморочек исполнявших свои профессиональные обязанности, Козырев уже в середине 80-х заинтересовался политическими процессами в стране. По его собственным словам, он не очень верил, что Горбачев пойдет на кардинальные реформы одряхлевшей системы. Зато появление на горизонте Ельцина вселило надежды, и тогда он рискнул, в общем-то, всем, решив уйти из союзного МИДа, где его карьера стремительно шла в гору, в МИД России, который в тот момент гнездился в небольшом особнячке на проспекте Мира и служил местом последнего служебного пристанища для высокопоставленных дипломатов-пенсионеров. Козырев сам попросился к Ельцину через Владимира Лукина, в ту пору уже народного депутата, до этого короткое время работавшего в перестроечном "большом" МИДе, где они и познакомились. На заседании Верховного Совета Козырева, который, по его собственным словам, предварительно даже толком и не успел поговорить с Ельциным, как ни странно, утвердили с первого раза, в отличие, кстати, от Шойгу, которому пришлось идти на "второй круг".

Свежеиспеченный министр в своей "тронной" речи впервые представил формулу внешней политики, которую до последнего отстаивал и которой остается верен по сей день: "Демократическая Россия должна быть и будет таким же естественным союзником демократических стран Запада, как тоталитарный Советский Союз был его естественным противником". А на заковыристые вопросы типа "разве при Ельцине Запад считал нас естественным союзником", у него давно готов ответ: "А мы были (стали) демократической Россией"?

Исторические будни

Не перестаю удивляться, как порой исторические события буднично выглядят в преломлении к действиям отдельных людей, и, пожалуй, сквозь эту будничность предстают еще грандиозней. Наверное, один из самых драматических моментов в истории мидовской высотки последнего двадцатипятилетия – ночь после подписания Беловежского соглашения 8 декабря 1991 года.

Борис Ельцин, Леонид Кравчук и Станислав Шушкевич подписывают Беловежские соглашения, 8 декабря 1991

Борис Ельцин, Леонид Кравчук и Станислав Шушкевич подписывают Беловежские соглашения, 8 декабря 1991

В эпицентре тогда оказался заместитель Козырева Георгий Кунадзе. Министр оставил его за главного, пока сам находился с Ельциным в Беловежской Пуще. Кунадзе было поручено получить в канцелярии Ельцина оригинал свежеподписанного Указа о передаче союзного МИДа в ведение России и поехать с ним к Шеварднадзе, вручить ему этот документ и далее действовать по обстановке, пока руководство не вернется из Беловежья. Не без бюрократических трудностей Кунадзе документ получил и отправился на Смоленскую площадь с этой со всех точек зрения исторической, и одновременно психологически очень непростой миссией.

– Я звоню Шеварднадзе и говорю: Эдуард Амвросиевич, у меня к вам важное дело, хочу к вам приехать, – вспоминает Кунадзе. – Он мне – "а если я занят"? Я отвечаю: тогда я приеду и буду сидеть в вашей приемной, пока вы не освободитесь, хоть до ночи. "Хорошо, тогда приезжайте". Мы приехали, поднимаемся в лифте, нервно шутим что-то про "группу захвата". В приемной все сидят, нахохлившись, глаза отводят. Хотелось как-то снять напряжение. Заметил на столе помощника забавную деревянную табличку: "Diplomacy – The Ability To Tell A Person To ‘Go To Hell’ In Such A Way That He Actually Looks Forward To The Trip" ("Дипломатия – способность сказать человеку "иди к черту" таким образом, чтобы ему самому захотелось побыстрее отправиться в это путешествие". – Г. С.) Я им говорю: "Конфискую – это теперь российская собственность". И, кстати, конфисковал.

Эдуард Шеварднадзе и Михаил Горбачев

Эдуард Шеварднадзе и Михаил Горбачев

Открывается дверь, выходит Шеварднадзе и приглашает в кабинет. Я зашел и говорю: "Эдуард Амвросиевич (я его очень уважал еще с тех пор, как он в 1986 году приехал в Японию и произвел очень сильное впечатление в посольстве, я там тогда работал), мне очень неприятно, что мне выпала такая миссия, но вот, имею указание вам сообщить, что власть переменилась. И союзный МИД теперь управляется российским МИДом". Он в ответ: "Хорошо". Потом помолчал и продолжил: "Все-таки почему он это со мной сделал?" – имея в виду Ельцина. Я говорю: "Я не могу ответить на этот вопрос". А он мне: "Я вас и не спрашиваю". А потом говорит: "А теперь я спрошу вас, так как я немедленно ухожу". Я ему сказал, что никто вас не торопит. Он повторил: "Я немедленно ухожу. Там внизу ждут журналисты. Что мне им сказать – как вы считаете?" Я ему говорю: "Я не вправе давать вам советы – вы старше меня, опытнее, умнее. Но я бы на вашем месте сказал, что обстоятельства сложились так, что я покидаю свой пост. Но как большой патриот нашей страны, как человек, много сделавший для нее, я готов работать и в полной мере сотрудничать с президентом Ельциным и новыми властями России в утверждении принципов демократической внешней политики". Он послушал и говорит: "Этого я сказать не могу". И ушел. А я остался в этом кабинете в совершенно непонятном качестве…

Я уже понял, что домой не попаду – здесь буду ночевать и к своему стыду не знаю даже, как телефоном пользоваться, чтобы домой позвонить. Стоит куча телефонов. Один красного цвета под плексиглазовым колпаком, другие обычные белые "вертушки" – телефоны правительственной связи. И еще какие-то кнопки, на которые я и нажал. Входит совершенно опустошенный человек из приемной с вопросом "Что случилось?" Я ему: "А что случилось?" Он объясняет – при нажатии той самой кнопки в кабинете никаких звуков не раздается, а в приемной гудит колокол громкого боя. Я говорю: "Хотел домой позвонить". Он показал, как, и говорит. "Ну, с вертушками вы разберетесь, единственная просьба – вот тот красный телефон не трогайте". Я спрашиваю: "А это что такое?" "Это, – отвечает – на случай ядерной войны…"

Однако ночь только начиналась.

– Часа в два, продолжает Кунадзе, – в кабинет заглянул взволнованный человек из приемной, сообщил, что звонит министр иностранных дел Великобритании, хочет переговорить с Козыревым. Козырев в Беловежской пуще. Он спрашивает: "А кто на месте Козырева? Поговорите с ним?" – "Поговорю".

Что же такого срочного хотел донести до новой власти Дуглас Херд – в ту пору министр иностранных дел Ее Величества? Простую, но жизненно важную вещь: Россия должна, не теряя ни минуты, объявить себя государством-продолжателем СССР.

– Нам тогда казалось, что все как-то само собой, – продолжает Кунадзе, – вот союзный МИД, в нем теперь сидит другая власть, А он мне начал объяснять, что все республики СССР являются правопреемниками СССР, но только одна республика может стать продолжателем (legal continuation). И вот именно государство-продолжатель унаследует все советское – советские обязательства, советские права, советские посольства. Я сказал: "Хорошо, спасибо. Доложу". А он мне: "Только не откладывайте до утра, это очень срочно, очень важно". Я положил трубку и думаю: "Да, наверное, они вспомнили 17-й год, когда все с чистого листа, никому ничего не должны, всем все прощаем!" Но на меня произвело тогда впечатление, как серьезно они к этому отнеслись. Пока все "чесали репу", они уже думали о будущем. Позвонил Козыреву, доложил, он передал БН. Короче говоря, на следующий день Россия объявила себя продолжательницей. И тут же все вздохнули с облегчением, потому что Россия взяла на себя обязательства СССР. Россия сохранила место в Совете Безопасности ООН…

"Охота на ведьм" отменяется

"Ломка" в посольствах проходила по-разному, но не менее драматично.

Андрей Колосовский, тоже заместитель Козырева, а в канун мидовской революции глава секции РСФСР внутри посольства СССР в Вашингтоне, рассказывает, что секция российских интересов действовала совершенно автономно – она была оформлена штатным расписанием, со своими сотрудниками, независимыми внешними контактами. На вершинах отношения были гораздо хуже. А на этажах пониже выручала профессиональная солидарность. При этом взгляды политические могли быть очень разные. 25 декабря наступила кульминация – в посольстве нужно было вечером спустить флаг одной страны, а наутро поднять другой. Посла Комплектова отправляли в Москву. Его, человека абсолютно советских взглядов, коробило от всего происходящего. "Но то, как он мне передал посольство, – вспоминает Колосовский, – было абсолютно спокойно, профессионально, в том смысле, что вот изменилось государство, но мы должны на него нормально работать".

Интрига, конечно, была нешуточная. Новый, российский МИД, не строился на пустом месте: речь шла о том, что люди в один прекрасный день проснулись не просто при другой власти – в другой стране, и должны были либо делать свое дело, обеспечивать наилучшие внешние условия для развития этого самого нового государства, либо уйти. И все это при том, что это было государство с разрушенной экономикой, нарушившимися в один день внешнеэкономическими связями. Трудность состояла в том, что значительную часть послов составляли партработники из союзных республик, которых в свое время отправляли послами и генконсулами, они в МИДе, конечно, не работали, не были профессиональными дипломатами. Собственно, их отзывают, а куда им деваться? Непонятно было, что делать с теми послами-профессионалами, кто в свое время активно выступал против Ельцина. Правда, после событий августа 91-го в российский МИД уже потянулись "перебежчики" из союзного, многие в возрасте, лепетали что-то в духе "в советской армии был дезертиром".

Колосовский уверен, что заслуга тех, кто пришел вместе с российским МИДом в бывший союзный, в том, что попытки охоты на ведьм – поползновения выяснять, кто как вел себя во время путча, – были сразу практически парализованы, что на первом этапе позволило сохранить работоспособность и благожелательное отношение к новому руководству.

Георгий Кунадзе

Георгий Кунадзе

По мнению Кунадзе, в начале 90-х очень много людей, сотрудников МИДа, молодых и не очень, воспринимали происходящее не как революцию. Они считали – да, власть переменилась, новые инструкции, нужно это дело поддерживать. Потом, когда власть стала меняться обратно, люди вновь плавно перетекали "из одних убеждений в другие". И в этом смысле, считает он, МИД изначально был консервативен именно потому, что дипломаты консервировали не идеологию, а ту систему, в которой чувствовали себя элитой. Не нужно было быть семи пядей во лбу, нужно было в атташе выбиться. И люди эту свою привилегию подсознательно охраняли, что влияло, конечно, и на общую обстановку. Именно в такой вот кадровой ситуации МИД дожил до 1991 года.

Спрашиваю, были ли попытки провести люстрацию. "Не было абсолютно, – продолжает мой собеседник. – Вот теперь задним числом задумываешься об этом. Может быть, правильнее был бы более избирательный подход, особенно к тем, кто оказался в МИДе волею партийной судьбы, их ведь тогда тоже как-то старались нормально пристроить?"

Что же касается кадровых мидовцев, сам Козырев считает, что в бытность его министром МИД был неидеологизированной организацией: процентов 15, по его оценкам, его полностью поддерживали, столько же – были "идейными врагами", а оставшиеся 70 – технократами-профессионалами.

Свой отпечаток на происходившее, естественно, налагала и общая экономическая ситуация. Зарплаты в МИДе были низкие – ведь раньше считалось, что дипломатам и так хорошо, потому как они поправляют дела "на выезде". С учетом приведения к "общему капиталистическому знаменателю" доллара и рубля ситуация изменилась. Зарплата посла России, к примеру, в Новой Зеландии, составляла 700 долларов в месяц. Сотрудники посольств подрабатывали в коммерческих структурах стран пребывания, что было запрещено, но вполне себе общепринято. Высокопоставленные дипломаты в центральном аппарате "выживали" за счет своих жен, трудившихся в негосударственном секторе.

Помню, как однажды, вернувшись в Москву из очередного министерского визита, столкнулась в коридоре седьмого этажа с одним из коллег-советников, и он с энтузиазмом стал меня уговаривать пока не поздно вступить во "Властилину", мол там уже пол-МИДа за дешевыми "Волгами" выстроилась, и кое-кто даже успел получить автомобиль. Печальный конец финансовой пирамиды "Властилина" известен – она рухнула в 1994 году, ее создательница Валентина Соловьева была осуждена на семь лет лишения свободы, так что нетрудно представить, что стало с "капиталами" бедняг-послов, подпавших под "скромное обаяние" хозяйки одной из первых пирамид.

Уход многих молодых сотрудников в то время был обусловлен именно экономическими причинами.

"Согласовать вопрос с президентом Бушем"

Влияние МИДа в начале 90-х? Кунадзе уверен, что по сравнению с временами Шеварднадзе оно упало. И связано это было, в том числе, с тем недостатком, который в обычной жизни проходит быстрее, чем хотелось бы, а в данном случае, пройти просто не успел – с возрастом. Козыреву исполнилось 38 лет. Молодой министр, молодые замы, молодые сотрудники. А руководить предстояло старшими и даже пожилыми людьми. К тому же от МИДа требовалось одно – помочь стране выжить…

Однако, на мой взгляд, как раз с этой задачей МИД справился – благодаря линии Козырева, его способности убеждать Ельцина, дипломатия начала 90-х фактически заложила основы для спокойного внутреннего развития страны, для того самого, относительного процветания начала и середины 2000-х, которым так кичится сегодняшняя российская власть. Так что на "влияние" можно по-разному посмотреть.

Были, конечно, моменты, когда молодость действительно мешала – в том числе преодолевать вопиющую порой некомпетентность ельцинского окружения – ведь к власти пришли аппаратчики-заднескамеечники, сменившие на высоких постах чиновников Горбачева. Да и сам Ельцин порой умел поставить в тупик. К примеру, на одной из резолюций МИДу как-то написал: "Прошу согласовать вопрос", а дальше шло собственно с кем – с премьером (России) и с президентом Бушем.

Или вот еще "смешная" резолюция, принадлежащая перу тогдашнего вице-премьера Георгия Хижи. Он курировал ВПК. МИД и МВЭС (Министерство внешнеэкономических связей) написали ему записку "о возможностях прорыва на малайзийский рынок военных самолетов", объяснили, что, мол, у нас неплохие позиции, но наши конкуренты-американцы тоже хорошие самолеты делают. В ответ последовало поручение МИДу от вице-премьера: "Прошу обговорить с американцами, что они нам уступают малайзийский рынок, и подумать о том, какой рынок мы им можем уступить". А Кунадзе в этой связи вспоминает свой более ранний опыт с премьер-министром Силаевым: "Зашел к нему перед переговорами с японской делегацией, чтобы ответить на его вопросы. Силаев спрашивает: "О чем с ними говорить?" Советую: "Поблагодарить бы надо". Он: "За что их благодарить?" Я: "Для нас эти кредиты очень важны – долгосрочные, под низкие проценты". Он: "Под проценты? Они – ростовщики! Они на нас заработают. Ростовщиков не благодарят!" Пытаюсь не сдаваться: "Ну…мы сейчас в таком положении, что просто вряд ли когда-то сможем это отдать. Поэтому все-таки надо благодарить, по-моему". Он: "Вы просто ничего не понимаете!"

Это было общее восприятие внешней политики. И МИДу порой приходилось в прямом смысле биться головой о стену.

Новое слово из трех букв

Удивительно, как эта тогдашняя некомпетентность сочетается с сегодняшней официальной примитивизацией того, что было сделано нового, либо закреплено перестроечного в начале 90-х. Основной тезис: "Все отдали – все продали". Хотя, что конкретно в то время отдали, что продали, перечислить мало кто в состоянии.

Поэтому перечислю, что не отдали. Статус преемника и продолжателя за Россией закрепили, как и место в качестве постоянного члена СБ ООН. Территорий никаких не отдавали. Разговор о расширении НАТО начался еще при Советском Союзе, а первая волна расширения пошла в 1999 году.

По разоружению можно спорить бесконечно, но в экономически очень слабых условиях закрепить паритет (СНВ-2) – это, скорее, достижение. Ядерное оружие из Беларуси, Украины и Казахстана вывели. Причем в Казахстане и в Украине размещались ракеты "Сатана" – те самые СС-18 с разделяющимися головными частями. И их были сотни. Россия готова была принять "Сатану" и взять все советские ядерные запасы под свой контроль. Белорусы быстро заявили о желании стать нейтральным государством. Казахи и украинцы отчаянно торговались. С Украиной, к тому же, начался дележ Черноморского флота. США активно помогали российской стороне, ведя себя очень корректно. Для них три новых государства, напичканные современным ядерным оружием, появившиеся на планете в течение одной ночи, были, как мне тогда сказал один из помощников Бейкера, худшим из ночных кошмаров. В результате с Назарбаевым удалось все решить в течение 1992-го. А с Украиной решающий документ подписали лишь в 1994 году в Москве – Ельцин, Кучма и Клинтон.

Вообще, любые переговоры с коллегами по СССР, в Беловежье превратившимся в СНГ, шли непросто. Порой все чувствовали себя не в своей тарелке – сидят по разные стороны стола напротив друг друга люди, еще вчера работавшие бок о бок, в одном отделе, в одном посольстве, над одной темой, и знают ведь друг друга, как облупленных, а должны отстаивать разные интересы. Надо было с особой тщательностью соблюдать протокол, любое нарушение вызывало подозрение в неуважении, обиды.

Ощущение совсем уж параллельной реальности у меня возникло в Тбилиси, когда нас принимал Шеварднадзе как новый глава Грузии, а рядом с ним сидели два его главных помощника, мои хорошие друзья из времен союзного МИДа, последовавшие за шефом в Тбилиси.

А еще мне всегда казалось, что попытка играть в СНГ, делая вид, что в чем-то все у нас по-старому, а в чем-то совсем иначе, лишь запутывало ситуацию. Создание всех этих департаментов, министерств СНГ, словно подчеркивающих странную сложносочиненную связь, которую Москва использовала, чтобы создавать видимость особого влияния в регионе, а бывшие республики – чтобы при случае попросить денег или как-то пошантажировать бывший "центр". И все это вместо того, чтобы по-новому строить отношения с каждым государством в отдельности, с учетом его специфики. Пока до конца не размежевались – не удастся и качественно объединиться. Однако, мою революционную идею не создавать в МИДе отдельный департамент, а распределить новые государства по географическому принципу в соответствующие территориальные отделы, старшие товарищи восприняли, мягко говоря, без понимания.

Кунадзе, в свою очередь, рассказывает, как будучи отозван в 1997 году Примаковым из Сеула и затем списан в послы по особым поручениям, курирующим СНГ, сочинил записку, суть которой сводилась к тому, что попытка создать уменьшенную копию СССР является тупиковой. У России нет сил, возможностей и морального права командовать бывшими республиками СССР. Единственный способ политики в СНГ – помочь этим республикам стать по-настоящему демократическими, и независимыми, не давить их в этом, а поддержать, при этом имея принципиально хорошие, на основе разделяемых общих ценностей отношения с Западом. И вот тогда эти республики будут нашими друзьями. Поняв, что записке не суждено попасть в руки главного читателя, Кунадзе ушел из МИДа.

На войне как на войне

Мое главное потрясение начала 90-х – легкость, с которой начинаются войны. Оно лишь усиливалось по мере того, как мы, словно пожарная команда, мотались по миру, пытаясь затушить возгорания, то и дело возникавшие в опасной близости от России: Нагорный Карабах, Приднестровье, Таджикистан, Афганистан, Югославия.

Югославия для Козырева была вроде наваждения – он очень боялся, как бы подобный сценарий не осуществился в России. Поэтому он так упорно и целенаправленно занимался этой своеобразной военно-полевой дипломатией, что, по-моему, вполне устраивало тогдашнее руководство Минобороны, не особенно стремившееся "на передовую".

Помню, не успели прилететь в Таджикистан к российским пограничникам, охранявшим границу с Афганистаном, как Козырев случайно услышал по радио, что в Приднестровье заваруха, а Руцкой там агитирует голодную 12-ю армию двинуть войска на Кишинев. Козырев тут же связался с Ельциным и, получив добро, мы отправились в Кишинев, а оттуда вертолетом в Тирасполь. Как потом выяснилось, министр обговорил с президентом главное – армия ни в коем случае не должна вмешиваться, максимум, что она может сделать, это встать между конфликтующими сторонами, принять беженцев. И никаких походов на Кишинев.

Прилетели в столицу Молдовы. Козырев встретился с президентом Снегуром, договорились, что он гасит страсти со своей стороны, а мы отправились в Тирасполь. Там я впервые увидела Козырева в деле – не просто на переговорах или специально организованной встрече, а перед взвинченной толпой, еще не остывшей после выступления Руцкого. Распаленные женщины, потерявшие всякую надежду на нормальную жизнь для своих семей и мужей-военных, требовали вернуть Советский Союз и привлечь к ответу предателей в Москве. А тут какой-то "мальчик в розовых штанишках" – уничижительное прозвище министров-гайдаровцев, о которых им накануне вещал Руцкой. Охрана предупредила, что бессильна в такой обстановке, надо улетать. Козырев пошел в толпу. Как потом признался, не очень понимая, что он им скажет. Поднялся на импровизированную трибуну – все орут. Как-то он привлек их внимание и говорит: "Знаете, женщины, вот вас тут большинство, поднимите руку, кто готов сейчас своих детей отправить на войну, на гражданскую?".

И они притихли, растерялись. Не ожидали такой постановки вопроса. И тут, к счастью, выскочила какая-то громкая митингующая: "А что, он правильно говорит. Вот вы, бабы, подумайте, о чем мы тут орем? Мы что, хотим войны?".

Мастера экспромта

Сильной стороной Козырева, которую многие, даже симпатизирующие ему эксперты считают его недостатком, по-моему, была как раз его вовлеченность во внутренние дела. Она позволяла бороться за свою линию во внешней политике, что он и делал с большим или меньшим успехом.

Здание парламента в Москве, 4 октября 1993

Здание парламента в Москве, 4 октября 1993

К тому же, дипломатию начла 90-х невозможно рассматривать в отрыве от событий внутри страны – попытка антиельцинского путча в 93-м, разгон мятежного Верховного Совета, постоянное перетягивание каната между сторонниками демократии. Поддаться логике этой борьбы было легко – достаточно вспомнить ощущения, которое мы испытали, находясь на борту самолета министра при заходе на посадку в правительственной зоне Внуково на следующее утро после залпов по взбунтовавшемуся Верховному Совету 4 октября 1993 года. Нас отозвали с ежегодной сессии Генассамблеи ООН, сообщения из московского секретариата министра ясности не добавляли, приходилось ориентироваться на кадры CNN, передававшего страшноватую картинку из Москвы, и было совершенно непонятно, кто встретит нас при приземлении – повстанцы Руцкого, охрана Ельцина?

Профессиональные дипломаты до сих пор считают непростительным эпатажем так называемый "стокгольмский демарш" Козырева, ставший, между прочим, пророческим. Меня до сих пор подозревают в подкидывании шефу этой "гениальной" идеи. А дело было так. На пути в Стокгольм на декабрьскую 1992 года конференцию совета министров иностранных дел СБСЕ (с 1995 года – ОБСЕ. – Г. С.) Козырев, уединившись в министерском отсеке самолета, и никому ничего не сказав, набросал некий лжетекст, с которого и собирался начать свою речь. Затем в его план входила сорокаминутная пауза, пока выступают другие участники, и продолжение выступления, которое бы разъяснило первую его часть. А в первой были следующие тезисы, которыми сегодня мало кого удивишь: нам с НАТО, не по пути, не то, что мы считаем натовцев врагами, но нам они не нужны, как и в целом Запад. А что касается бывшего соцлагеря, в особенности СНГ, то это наша сфера влияния и хотелось бы, чтобы вы поменьше сюда совали нос. Эти мысли Козырев позаимствовал из программы "Гражданского союза" – весьма умеренной по нынешним меркам политической силы.

До сих пор не могу простить ему эту "подставу". Казалось, все находившиеся в кулуарах журналисты и члены официальных делегаций, включая российскую, ринулись ко мне – министр-то был еще в зале, где продолжались официальные выступления. А я стояла совершенно обалдевшая, не понимая, что случилось, и как мне собственно из этого выгребать. Единственное, что мне оставалось, пообещать, что немедленно постараюсь выяснить, что происходит в Москве. А в Москве происходил съезд, на котором снимали Гайдара. Видимо, моя растерянность, в планы Козырева, тоже входила, призвана была усилить эффект.

Минут через сорок российскому министру снова дали слово – позже он рассказал, что заранее договорился с председательствующим об этом нарушении регламента. Козырев объяснил, что зачитанное им ранее – это те внешнеполитические шаги, которые намерена предпринять рвущаяся к власти оппозиция.

Собственно, дерзкий демарш, вызвавший ступор у некоторых холеных европейских дипломатов, не привыкших к подобным коленцам, был рассчитан не столько на привлечение внимания западной общественности, сколько на главного слушателя и зрителя – Бориса Ельцина. Тому, по горячим следам, пришлось отвечать на вопрос корреспондентов, действительно ли в Москве происходит тот поворот, о котором говорил Козырев. В ответ президент назвал своего министра "паникером" и заверил, что "ничего такого не происходит; как была политика, так и осталась, и хоть Гайдара и сняли, экономическая политика тоже не изменится".

Думаю, Ельцин в тот момент был страшно зол на Козырева. Но быстро остыл – пророчество министра вскоре начало сбываться.

К тому же, Ельцин и сам был мастером эпатажа, в том числе умел удивить собственный МИД. Один из самых "заковыристых" его экспромтов, с точки зрения дипломатии, это внезапное озарение, поразившее его в Польше в том же 1993 году. После прогулки с президентом Валенсой Ельцин заявил, что Россия не видит угрозы в расширении НАТО на Восток. И подписал совместную декларацию, где утверждалось, что Польша обладает суверенным правом обеспечивать собственную безопасность. И если она предпочтет вступить в НАТО, российским интересам это не противоречит.

Конец игры

Главная ошибка, по мнению Колосовского, была в том, что тогда, в самом начале не договорились о правилах игры с Западом. Кунадзе видит проблему в том, что не удалось четко сформулировать и сделать официальной международной доктриной тезис о том, что Россия в "холодной войне" победила, а проиграл Советский Союз, советская идеология и политика. А Россия, отказавшись от советского наследия, найдя в себе силы его преодолеть и сделать выбор в пользу цивилизованного мира, демократии и прогресса, такой же победитель в "холодной войне", как все остальные. Это общая победа.

Еще одна "претензия" к Козыреву состояла в том, что он не заботился о выстраивании отношений с российской внешнеполитической элитой, и, хотя время от времени собирал экспертные советы, не прислушивался к мнению различного рода специалистов по внешней политике. Жесткая козыревская риторика вызывала отторжение в "элитарной" среде.

И все же, на мой взгляд, то была позиция, скорее вынужденная – внешнюю политику приходилось вести в условиях жесткой политической борьбы внутри страны, одновременно обеспечивая для нее благоприятные внешние условия. К тому же, эта элита, вполне обласканная на том же Западе, который она в скором времени начнет крыть почем зря, просто не была готова к радикальному повороту, который предлагал Козырев.

Раздражение накапливалось с двух сторон – либералы были разочарованы, что Запад не идет навстречу, не прислушивается, а в рядах консерваторов, жаждавших вернуть все назад, зрело раздражение тем, что Запад пользуется так называемой слабостью России.

Изменения в стенах МИДа начались еще при "позднем Козыреве". Я просто физически ощущала, как сгущались тучи, ростки нового, свежего, буквально засасывала старая, все и всех удушающая бюрократия. И это естественным образом сочеталось с происходящим в так называемой большой политике.

Грозный 31 декабря 1994

Грозный 31 декабря 1994

Для меня поворотным моментом стало 31 декабря 1994 года, ночные кадры разрушенного Грозного, который утюжила российская бронетехника. Первая чеченская. Мы спорили об этом с Козыревым – он пытался убедить меня, что необходимо предотвратить распад страны, распространение экстремизма и насилия на другие регионы: в начале 90-х слово "терроризм" еще не вошло в обиход. Но убедить меня в том, что война против собственных граждан, в собственной стране допустима, он не смог. Мне даже казалось, что таким образом он больше пытается убедить самого себя. Начало первой чеченской стало началом конца российской демократии, а значит, и новой российской дипломатии, всего, за что мы так трудно и упорно боролись. А для меня – осознанием, что продолжать работу на правительство, транслировать эти дежурные оправдания происходящего на Кавказе иностранным коллегам и оставаться собой, я не смогу. Ну, это уже моя собственная "маленькая история". А в большой истории МИДа уже тогда наметились перемены. Козырев с середины 95-го готовил собственную отставку, решив баллотироваться в Госдуму по одномандатному округу в Мурманске. Осенью он пришел с этим к Ельцину. Сначала ему все равно полагалось уйти в отпуск, на время избирательной кампании, как того требовал закон. Ельцин предложил еще подумать и окончательное решение принимать после 17 декабря (день выборов). Козырева избрали в Госдуму, и в январе 1996-го он покинул высотку на Смоленской. Даже будучи в статусе депутата, Козырев, как мне казалось, избегал публичности. Подозреваю, что существовало некое джентльменское соглашение с Кремлем, что он не будет высказываться по темам внешней политики.

Депутатство закончилось в 2001 году, а с ним и политическая карьера. Бывший министр занимался бизнесом, нельзя сказать, чтобы очень успешно. В общем, вел жизнь обычного человека. Но, по большому счету, как он сам признается, скучал по любимому делу. Его ум, знания и уникальный опыт в собственной стране не востребованы. Так называемая элита Козырева немедленно отторгла и даже двадцать лет спустя самозабвенно продолжает его "ниспровергать". С 2012 года он ведет тихую "пенсионерскую" жизнь в Майами. Консультирует, читает лекции, пишет книги. Про то, что происходит сегодня в России, говорит не очень охотно – слишком уж все это похоже на крах дела всей жизни.

Продолжение читайте 16 мая.
XS
SM
MD
LG